В Мраморном дворце уже второй месяц работает выставка «Взрослым вход разрешен», которую открыл Русский музей. Она про то, каким бывает детство – сложным, странным, весёлым и грустным одновременно. 

Здесь собрали более 300 предметов, картин, работ известных и не очень художников, чтобы показать, как росли наши мамы и бабушки, мы сами, и как растут сейчас наши дети.

Я побывала на ней дважды, и в этом обзоре будут мои фото и мысли о том, что больше всего понравилось. Это поможет вам сориентироваться, поскольку внутри может быть не все понятно с первого раза (у меня, например, было именно так).

Выставка работает до 30 марта 2026 года.
Билеты продаются прямо в кассе Мраморного дворца. Можно купить билеты также онлайн по этой ссылке

Несколько слов про само место:
Мраморный дворец – это здание XVIII века, построенное в царствование Екатерины II. На втором этаже можно увидеть роскошные парадные залы, особенно впечатляет Мраморный зал и анфилада с окнами на Неву, а также парадная лестница.

Здесь я подробно пишу про историю этого дворца, про все его драмы, семейные тайны и скелеты в шкафах. 

Выставка располагается на третьем этаже. Билет стоит 600 рублей, по нему вы сможете потом пройти также по второму этажу и полюбоваться интерьерами.

«Взрослым вход разрешен» – это большой рассказ о детстве. Здесь собраны работы, созданные для детей, про детей и глазами детей. 
Художники представлены самые разные, от знаменитых Зинаиды Серебряковой и Петрова-Водкина, Веры Мухиной и Бориса Григорьева до наших современников, мало кому известных, кроме знатоков современного искусства.

Главный вопрос выставки: а как само понятие «детство» и наш взгляд на него менялись последние сто лет? 

Чтобы ответить на него последовательно, экспозицию разделили на семь частей, из которых складывается жизнь маленького человека:
Дом
Мир
Путешествия
Игры
Воображение
Страхи
и Будущее

Выставка начинается с раздела «Дом». Здесь показывают, что для ребёнка дом – это одновременно целый мир, полный тепла, первых впечатлений и воспоминаний. Место, где безопасно, и где можно спрятаться.

Но одновременно дом – это семейные традиции, и то, что происходит вокруг. Именно в доме закладывается основа будущей личности. 

Прямо в центре зала поместили этот удивительный портрет, почти икону материнства. Молодая мать прижимает к себе маленького сына. Представьте: 1922 год, за окном послереволюционная разруха, только что закончилась гражданская война. А на холсте – островок абсолютного мира и нежности. Женщина на портрете – Анна Бенуа, дочь художника Александра Бенуа, по мужу Черкесова, двоюродная сестра Зинаиды Серебряковой. Она через пару лет после написания этого портрета уедет навсегда из России и проживет жизнь во Франции. А мальчик Саша, который спит у нее на руках, вырастет в эмиграции и тоже станет художником.

Удивительно, насколько предыдущая картина, написанная в 1922 году, в период голода, разрухи и страха, дышит теплом и покоем. А эта работа 2018 года, созданная в эпоху изобилия и комфорта, наоборот, полна тревожного одиночества. Работа художницы словно диагноз нашему времени: изобилие есть, а счастья и простой радости почему-то нет. Ребёнок один на один с огромным миром вещей и фантазий, сказочных «монстриков», которые не могут заменить живого общения. Кураторы выставки проводят параллель с «Алисой в Стране чудес», и она точна, если вспомнить, что сказка Кэрролла отнюдь не уютная. Это история про девочку, попавшую в мир, где правила бессмысленны, еда опасна, а взрослые существа ведут себя как капризные и угрожающие монстры.

Главная сила этой картины в её двойственности. Первое ощущение – о брошенности, сиротстве в собственном доме. Холодный свет, гигантская тень в районе кровати, дверь, в которую как будто бы не пускают – в мир тепла и праздника.

Но в следующую минуту ты задумываешься, и открывается второй, более тонкий слой (а может быть, воспоминание из детства). Ёлку нарядили, в доме близкие люди, изобилие, всё по правилам хорошей семьи. Нас, детей, тоже отправляли спать, пока взрослые праздновали, это был своеобразный семейный ритуал. Но внутреннее чувство от этого ритуала именно такое, какое поймал Ниссенбаум: ощущение границы, за которой происходит настоящая взрослая жизнь, а ты остаёшься по эту сторону, в роли наблюдателя. Так что эта история не о плохих родителях, а о том, что каждый ребёнок в какой-то момент чувствует себя одиноким, даже среди близких – это часть взросления.

Ясли в 1930-е годы –это был грандиозный социальный эксперимент. Государству нужны были рабочие руки, женщина должна была выйти на работу. Чтобы это стало возможным, ребёнка нужно было куда-то определить. Так ясли стали символом нового быта: ребёнок воспитывается обществом, а мать строит социализм. Но в этом сухом расчёте была и огромная человеческая тревога: а что будет с малышом в чужом месте?
Работы художника Самохвалова (а у него была их целая серия) – ответ на эту тревогу. Он показывает: да, это не дом. Но здесь есть добро, воплощённое в фигуре няни.

Маленький мальчик на рисунке явно расстроен, а может, скучает по дому. Но над ним, как живая крепость, склонилась няня. Она обняла его, и её огромная фигура сама превращается в дом – в стены и крышу, в укрытие от всего чужого и пугающего.

Первым домом на колёсах для малыша становится именно коляска. Это его личная крепость, из которой он впервые выглядывает в большой мир.

Таисия Сергеевна Кучкина – легендарный скульптор Ломоносовского фарфорового завода (ЛФЗ). Родилась в Москве, но училась и всю свою недолгую творческую жизнь провела в Ленинграде, где создала свои самые известные работы. Её карьера и жизнь трагически оборвались в блокаду, в 1942 году, ей было всего 33 года. Именно поэтому каждая её уцелевшая работа – драгоценность. Она создавала очень милые, уютные жанровые статуэтки. Сегодня её работы являются большой ценностью для коллекционеров, многие из них хранятся в главных музеях страны: в Эрмитаже и Русском музее.

Тема второго зала – «Мир», то есть всё, что находится за дверью родного дома. Это про социализацию: первые прогулки, игры во дворе, общение со сверстниками.

Через картины и скульптуры мы видим, как ребёнок взрослеет не только внешне, но и внутренне, как он учится проявлять себя, дружить, конфликтовать, осваивать новые правила. Здесь много работ художников XX века про советскую реальность: школу, кружки, пионеров.

Но в центре зала снова картина Серебряковой. И это не случайно – эпоха советского строя начиналась когда-то с множества человеческих трагедий и разбитых жизней. На этот раз мы видим портреты собственных четверых детей художницы. Эта работа была сделана в страшное время – буквально недавно, весной 1919 года умер от тифа муж художницы, к тому же семья потеряла родовое имение «Нескучное», которое большевики разграбили и сожгли.

Дети, прижавшись друг к другу, сосредоточенно строят хрупкую башню из игральных карт. Это игра, в которой нет веселья. Для художницы, оставшейся после революции почти без средств с четырьмя детьми на руках, будущее её семьи действительно было похоже на этот карточный домик.

Судьба семьи впоследствии сложилась очень драматично. Зинаида Евгеньевна в 1924 году уехала в Париж на заработки, получив заказ на роспись большого панно. Граница в то время ещё не была наглухо закрыта, а её дети, оставшиеся в СССР, были своеобразной гарантией возвращения. Однако планам не суждено было сбыться. Зинаида Серебрякова в Советский союз больше не вернётся. Лишь двое её детей, Александр и Екатерина, смогли присоединиться к матери, и то не сразу (девочка справа на картине и мальчик слева). Двое других, Евгений и Татьяна (в центре), останутся в Советском Союзе насовсем, их не выпустят, и они увидятся с матерью только спустя 36 лет, уже во времена хрущевской оттепели.

Если судьба Зинаиды Серебряковой после революции – это история потерь и разлуки, то путь многих других художников сложился иначе. Они не просто адаптировались к новой власти, но стали её голосом, воспевали появление нового мира, светлого будущего, и новых людей. К таким художникам относится Александр Самохвалов.

Его картина «Девушка с мячом» — это образ советского оптимизма 1930-х годов. Здесь нет места личным тревогам или хрупкости. Перед нами воплощение здоровья, силы и коллективного духа. Если в «Карточном домике» Серебряковой мир – это хрупкая, личная конструкция, то у Самохвалова мир – это стройная система, где каждый молодой гражданин знает своё место и с радостью выполняет свою роль.

Кстати, про этого художника в том числе мы много говорим на экскурсиях по Васильевскому острову, поскольку он там жил и работал долгие годы, а его собственная судьба и личная жизнь были очень интересными.

Эти чудо-машины появились в послевоенное время и были невероятно популярны, но купить их было очень трудно, не только из-за стоимости, но и потому что это был дефицит.

Для маленького ребёнка педальный «Урал» был первой возможностью почувствовать себя взрослым и очень крутым. Он уже был не малышом, которого ведут гулять во двор за ручку, а водителем, который управляет целой машиной.
Да, на такой машине чаще всего не уезжали за пределы двора. Но внутри этого двора маленький мальчик был главным героем, на которого с завистью взирали другие дети, выстраиваясь в очередь, чтобы им дали прокатиться.

Кстати, «Урал» этот очень тяжёлый, весит 23 килограмма, поэтому тягать его по лестницам на улицу и обратно приходилось исключительно родителям. Представляю, как они счастливо вздыхали, когда малыш подрастал и пересаживался на велосипед.

Первый детский автомобиль «Урал» придумали и сделали на Челябинском кузнечно-прессовом заводе (ЧКПЗ), который вырос из эвакуированного в войну московского ЗИЛа. Конструкторы вдохновлялись двумя легендами: форму капота они взяли у «Победы», а изящные крылья у правительственного лимузина ЗИС-110.

В более поздние советские годы будут выпускаться и другие модели, более облегченные и более доступные по цене для рядовой советской семьи. Но «Урал», который вы здесь видите - настоящая легенда «детского автопрома», их остались на сегодняшний день единицы, и коллекционеры покупают такие машины на аукционах за огромные деньги.

Среди работ этого зала есть одна, которая заставляет остановиться. Это акварель 1942 года, созданная в самые темные и мрачные дни блокады. Сцена, в которой нет ничего героического, девочки просто играют в мяч. Но фон - стена дома, со следами осколков, пустое выбитое окно. Художник не изображает войну напрямую, а показывает ее страшные следы как декорацию к обычной детской игре. Но в этом-то и есть настоящая вера в победу – пока дети могут играть, жизнь не сломлена.

Сосредоточенная девочка лет четырех осваивает полосу препятствий. Художник дал работе серьёзное, почти научное название – «Ген пассионарности». Ирония тут неочевидна, я сама не сразу поняла, смеётся автор или говорит всерьёз.

Нам предлагают увидеть в этой сцене зародыш той самой внутренней силы, что движет историей?
Или это шутка над известной теорией пассионарности, которая ищет «великий ген» там, где есть простая человеческая смелость, помноженная на контекст и обстоятельства? 
Мне кажется, правда где-то посередине. 

В предыдущем зале мы посмотрели, как дети осваивают мир вокруг через прогулки, спорт, первые машины и даже через ужасы войны и семейных трагедий. Но для ребёнка между миром и игрой нет границы. Любое познание – это игра. Поэтому логично, что следующая небольшая комната посвящена именно играм в чистом виде. Здесь собраны те самые вещи, с помощью которых несколько поколений детей познавали жизнь и правила взрослого мира: настольные игры, конструкторы, куклы.

Фигура Льва Сморгона уникальна. За его знаменитыми игрушками  стоит фундаментальное академическое образование: он выпускник Мухинского училища и ученик Василия Симонова, того самого скульптора, который по фотографиям воссоздал петергофского «Самсона» после войны. Имея такую школу, Сморгон с 1950-х по 1970-е годы сознательно погрузился в мир игрушки.  В этом было нечто похожее на уход больших писателей в детскую литературу, подальше от цензуры. При этом Лев Сморгон всегда работал и в других жанрах – от скульптуры до живописи, но именно эти игрушки стали его самым узнаваемым высказыванием. И как он сам признается в интервью: «я просто играл ими со своими детьми».  А за эти двадцать лет и несколько поколений советских детей успели вырасти на этих игрушках. Здесь представлены только четыре персонажа, но вообще, их были созданы десятки разных. И, по-моему, они были везде – в детских садах, санаториях, поликлиниках.

Самое поразительное: Льву Наумовичу вот-вот исполнится 97 лет, он 1929 года рождения, и по сей день живёт в Петербурге на Охте, в доме с мастерскими на последнем этаже, построенном в советское время по заказу Ленинградского отделения Союза художников. 

Следующий зал –  «Каникулы и путешествия». 
Кураторы проводят чёткую границу между прошлым и настоящим. Раньше детский отдых был про чувство общности: путешествием могла стать лыжная прогулка всем классом, или исследование окрестностей дачи с соседскими ребятами. Радость была общей, а приключения и походы – коллективными.

Думается, что ностальгия старших поколений как раз об этом. Они тоскуют по лету в деревне, где можно было пропадать с утра до вечера, по дворовым играм без присмотра, по походам, где отвечаешь за себя сам.  Возможно, дело в свободе, а может быть, в том, что мир тогда был меньше, проще, и, как ни парадоксально, доступнее для самостоятельного освоения.

Прямо с порога взгляд встречается с тремя портретами, висящими на одной стене:

В центре работа Григорьева, написанная летом 1917 года, между двух революций, Февральской и Октябрьской. Его знаменитая серия «Расея» – это шокирующий портрет русской деревни, показывающий ее вековой уклад. И создаются эти картины в тот самый момент, когда этот уклад вот-вот будет взорван. А взгляд девочки, тяжёлый и спокойный – это как будто последний взгляд на мир, который уже обречён.
Тема путешествия здесь тревожная, потому что – куда оно? К колодцу за водой? Во взрослость? В грядущую катастрофу?

А по бокам – два портрета Петрова-Водкина, написанные с разницей в 13 лет. Его «Девочка на пляже» (1925) – идеальный образ, классика Петрова-Водкина, одно из его знаменитых иконописных лиц. А ее «путешествие» и «каникулы» – это пребывание в гармоничном мире, который обещала ранняя советская утопия.

И, наконец, «Девочка в лесу», 1938 год. Утопия обернулась террором. Петров-Водкин, уже тяжело больной, накануне смерти пишет свою последнюю «девочку». Это снова идеализированный образ, но настроение другое. Она на опушке леса, а за ней – глухая чаща, её взгляд насторожен, а путешествие – скорее всего, уход в неизвестность.

Это абсолютная классика советской живописи, которую все знают по учебникам и открыткам, а кто-то, кому особо повезло, ещё и по школьным сочинениям.
После портретов Петрова-Водкина и Григорьева, которые являются философскими высказываниями, картина Пластова кажется простым и солнечным окном в мир детства. Здесь нет сложных метафор, а есть мальчик Витя, бескрайнее поле, собака, стадо, и чувство абсолютной, безмятежной свободы летнего дня. Ещё одна работа художника, представленная здесь – «Летом. Грибы», это идеальный, может быть, даже чересчур идеальный, образ тех самых каникул, которые проходят в единстве с родной природой.

Впрочем, у Пластова были и гораздо более сложные и драматичные работы, а его собственная жизнь была далеко не такой безоблачной, как его картины. Там были и арест НКВД, и война, и сгоревший в 1930-е годы дом с мастерской и со всеми картинами. Но он не сломался, и снова начинал с нуля, и к 1950-м годам стал признанным классиком, академиком.

Эта картина – кадр из советского детства. Зимний парк, мальчик с клюшкой, люди на прогулке с санками, детьми, собаками и колясками – типичная сцена воскресного отдыха.

А сама художница (1915-2000) – классический ленинградский автор, прожившая почти весь XX век в городе на Неве. Она выросла в семье известного искусствоведа и археолога Богаевского, окончила Академию художеств, где встретила своего будущего мужа, художника Глеба Савинова. Они счастливо прожили вместе почти 60 лет. Образцовая биография представителей ленинградской интеллигенции. Только в этой биографии были, как и у всех тогда, война, блокада, эвакуация, борьба за жизнь только что родившегося ребёнка.

Её картины, светлые и ясные по колориту, часто посвящены простым радостям: детям, семье, своему городу. В «Воскресных прогулках» нет драмы, но есть спокойное счастье, которое, кажется, и было главной творческой задачей художницы – сохранить и воспевать мирную, человеческую норму.

А эти работы чем-то напоминают мемы миллениалов в соцсетях. Когда люди берут милые образы коллективного прошлого (деревня, пионерлагерь) и вписывают в них честный комментарий от лица того ребёнка, каким были сами: НЕ ПОМНЮ, МОИ ПЕЧАЛИ. Получается мощно и смешно, а ностальгическая открытка вдруг становится диагнозом детской травмы.
Нравится ли вам такой метод – приклеить на душевные раны ироничный, смешной и болезненный ярлык, чтобы стало легче дышать? По-моему, именно в этом и есть суть взрослого взгляда на детство, который предлагает вся выставка (впрочем, психологи могут поспорить, искусствоведы тоже).

Перед этой картиной все мои мысли до одной куда-то испарились от умиления, пусть это просто побудет здесь, без комментариев.

Ну что же, мы с вами дошли до самого интересного. До сих пор мы смотрели на детство извне – дом, двор, игры, путешествия. А что происходит внутри? Чем питается детское воображение? Чаще всего книгами. Одна прочитанная история может заселить внутренний мир ребёнка образами на всю жизнь.
Вот о чём этот зал. Это место, где реальность смешивается с вымыслом, а прочитанная книга рождает образы живее любых игрушек. В этом зале также интересно проследить за тем, как менялось воображение ребенка от доцифровой эпохи к современной цифровой.

Эти плакаты – витрина счастливого советского детства. Здесь нет абстрактных призывов. Вместо этого – знакомые обложки, весёлые зверята и прямые ответы на вопрос «Что читать?». Художники Пахомов, Лебедев и Разулевич на своих агитплакатах превращают книгу в самый желанный подарок, а чтение в увлекательную игру. Журналы «Ёж» и «Чиж» преподносились как лучшие друзья для пионеров и малышей. Это была масштабная попытка направить стихию детской фантазии в строгое, идеологически выверенное русло.

«Девочка с книжкой» Василия Савинского про то самое состояние, когда только что читал, а теперь смотришь в одну точку и думаешь.

Самое интересное, что девочка на картине на самом деле не ребенок, ей 21 год. Художнику позировала Елена Михайлова (Лёля Николаева), профессиональная натурщица, которая славилась тем, что выглядела очень юно. Савинский, большой мастер, использовал это не для точного портрета, а чтобы поймать суть, момент, когда девочка-подросток застыла между книжкой и мыслью.

А это картина уже из другой вселенной. Если вы выросли в СССР, то иллюстрации художника-концептуалиста Виктора Пивоварова вы точно знаете – это он оформлял сказки Андерсена и «Чёрную курицу», журнал «Мурзилка». На книжках с его иллюстрациями выросли поколения детей.

Когда Пивоварова спросили, какой должна быть детская книга, он ответил: «Это очень просто: во-первых, она должна быть такой, чтобы в нее можно было войти. А во-вторых, там внутри, когда войдешь, должно быть хорошо». 
В эту картину тоже можно войти. Можно войти в этот задумчивый, странный мирок и почувствовать его целостность и обитаемость. 

Сюжет, кажется, простой: мальчик караулит червячка, который выглядывает из дверцы в огромном яблоке. Напоминает рассказ Платонова «Железная старуха» (прочтите его обязательно, он очень короткий, но прекрасный). Там мальчик тоже ловит червячка, не для шалости, а для своего важного дела. А дело у него такое: он задаёт всему миру вопрос «Ты кто?» и ждёт ответа.
Суть в том, что и мальчик Платонова, и мальчик Пивоварова не играют с червяком, а разговаривают с ним, как с равным. Они ищут в самом простом и незаметном существе ответы на свои самые главные вопросы.

Но в этой картине вся магия  в деталях. Яблоко здесь размером с целый мир, с собственной дверцей. А на голове у мальчика синяя фуражка, и на ней танцуют три крошечных, босховских персонажа. Может быть, это его страхи? Но скорее всего, просто фантазии в виде смешных монстров, вполне дружелюбных.
Получается не просто сценка, где мальчик наблюдает за червяком, выползающим из яблока, а портрет внутреннего мира ребёнка. 

Мы снова встречаемся с работой Ирины Дрозд. Если в «Ягодном соусе» её героиня – маленькая девочка в девчачьем платьице с рукавами-фонариками, то здесь мы видим почти подростка в достаточно взрослом наряде. Художница не даёт подсказок – это одна и та же девочка, повзрослевшая, или просто два разных образа детства?

Но ребенок все так же находится в мире странных существ. На этот раз картина называется «Синяя птица», но это похоже на игру в обманки и подмены.

Где же здесь Синяя птица? Та, что сидит перед девочкой – бордовая, с чёрным хвостом. А «синей птицей», возможно, является некий пудинг или желе синего цвета, правда, вместо перьев у него щупальца. Или, может быть, синяя птица — это метафора несбыточной мечты, а может, наступающее взросление этого ребенка?

Мы заглянули во внутренний мир, где воображение ребёнка строит свои вселенные из книг и грёз. Но у этого воображения есть и обратная, тёмная сторона. Что происходит, когда фантазия, питаемая сказками, фильмами и даже родительскими «не ходи туда, а то…», начинает рисовать не дружелюбных монстриков, а настоящих чудовищ?

В предпоследнем зале, посвященном страхам, собраны образы тех самых воображаемых опасностей. Сначала это страх перед просторами большого, неведомого мира. Потом, с развитием воображения, приходят персонажи из фольклора, из тёмного угла комнаты, из собственных ночных кошмаров. 

Наверное, самый сильный страх – это страх неизвестного. А что может быть неизвестнее для ребёнка, чем весь огромный мир и разные существа, которые, как говорят, в нём обитают?

У входа нас встречает Кикимора художника Андрея Бартенева. Кикимора – домашний дух, почти член семьи, но от этого не менее пугающий. Эта Кикимора – современная, она лишена сказочного налёта, но от этого выглядит не менее странной и страшноватой.

А вот коллаж Ивана Симонова «Вспоминая детство» похож на разблокированное детское воспоминание. 
Ребенок, отчаянно прижимающий к себе двух огромных плюшевых медведей. Они – как будто его единственная защита, закрывающая всё тело. Но от чего? Кажется, ответ на этой картине. Образ пожилой женщины, конечно же, не зловещий, возможно, даже мемный, но нам почему-то не до смеха.  Это такой собирательный образ пожилой родственницы (бабушки?), чья молодость и зрелость пришлись на время СССР. Образ выносливости, труда без устали, эмоциональной скупости, характера, отшлифованного жизнью, в которой некогда было быть мягкой.
Страх здесь не перед неведомым, а перед слишком хорошо знакомым.

Не знаю как у вас, а у меня ассоциации с заброшенным детским санаторием. Но это уже страх не ребёнка, а нас, взрослых. Может быть, перед неотвратимостью времени?

Ещё одна история про неотвратимость времени. Художница и дизайнер Инна Гринчель назвала этот проект «Кожа старого мира»
На хромовой коже были напечатаны старинные фотографии из семейного архива. Здесь представлена одна из них – 1912 года.

А здесь перед нами работы Оскара Клевера, художника с трудной судьбой, познавшего войну и лагерь. Возможно, этот опыт и подарил его работам особую глубину. Его наследие долго оставалось в тени, и эта выставка – редкая возможность с ним познакомиться. Клевер был универсалом: живописец, блестящий театральный художник и книжный иллюстратор, прославившийся своими акварелями к сказкам Андерсена. 
В этом зале находится его цикл «Привидения». Это не сказочные образы, а что-то более серьезное и личное. Как мне кажется, художник не выдумывал их, а вспоминал.

И вот финальный пункт – «Будущее». Если в советском детстве оно было общей мечтой (полёты в космос, строй, летай, открывай), то сегодня оно стало другим, более цифровым и приземлённым одновременно. Очень личным и куда более призрачным.

Но как выглядела та мечта о будущем в реальности? Может быть, вот так. После полёта Гагарина и повального увлечения космосом и авиацией такие самолетики были в каждом дворе. Малыш крутит педали и представляет себя уже не на асфальте, а где-то в небе (а может, даже в космосе). А в будущем видит себя великим лётчиком-испытателем.

А может, будущее выглядело так. Не случайно хрестоматийную картину «Детвора» из постоянной экспозиции Русского музея кураторы повесили именно в этом зале. Пять девочек у воды, против солнца, в светлых платьицах. Художники не выдумывали сложные символы, они писали то самое чувство безмятежного детства, когда всё хорошо просто потому, что светит солнце и дует ветерок. Эти девочки из первого послевоенного поколения наверняка о чем-то тоже мечтали, мы не знаем о чём, можем только предполагать. Но мы наверняка знаем, о чем мечтали их родители, пережившие войну.

Мне кажется, здесь можно (и нужно!) задать себе этот же вопрос – а о чем мечтаем мы прямо сейчас? И мечтаем ли вообще? Каким видим будущее? Пугает оно или вдохновляет? Ответы могут оказаться самым важным итогом этого похода в музей.